Рррр
***
Под пологом -- под куполом -- под свода
тяжёлой крышкой -- в глубине холма --
с изнанки век -- из-под земли, откуда
никто не извлечёт нас, не прочтёт,
где мы лежим, спелёнутые туго
одной на всех крахмальной полосой,
и ждём распада, тления, озноба,
сияния, пощады, пустоты.

Пастушья сумка внешне так похожа
на кости мелких рыб, когда, созрев,
пустеет, истончается, светлеет,
просвечивает, стоя на ветру.

Она легко рассталась с семенами
и растворилась, съедена песком.
Она плывёт спокойно между нами --
с посеребрённой зеленью пескарь.
Она цветёт в подземных переходах,
но я не помню запаха цветка,
и, беспощадна в милости, природа
даёт ей кровь для первого глотка
мою. Куда тянуться без остатка
и припадать в итоге к чьей руке,
когда так зыбко, зябко, больно, сладко
и ничего не видно вдалеке,
когда земля въедается нежнее
и проступает знаковая вязь
корней молочных на открытой шее,
прервавшееся -- на зияньи фраз,
на стыке разговоров, на секрете,
на шёпоте -- продляется для нас,
и тесно жить становится на свете,
а свет сужался и совсем погас.

Ворочайся на неудобной койке,
под одеялом разоряй гнездо,
не прилетай к живым на подоконник
и не стучись настойчиво "кто-кто".
Какие коготки, какие перья,
какой глазок потусторонний сад
в земном увидел, не скажу теперь я.
Я тоже вижу чёрный виноград,
фольгу листвы и угольных дорожек
глубокий герметичный лабиринт.
Входящий в сад снимает вместе с кожей
с цветущих ран застывший коркой бинт
и предстаёт простой и непристойный,
у хора птиц выпрашивая хлеб
вчерашних слов, но ни слезы, ни стона,
и он стоит -- в беззвучии нелеп,
а хор поёт, приветствуя пришельца
всегласием, и тонет звук земной --
сердцебиение, бой памяти и сердца.

...я рыцарь смерти, что, скажи, со мной
не так, куда бегут в испуге травы,
зачем земля разверзлась и кричит
в нарядных лентах крови или лавы,
и почему слюна моя горчит?
Когда исчезла плоть, распались кости,
в горсти воздушной пухом стал я, бел,
не чувствуя ни зависти, ни злости,
чья тень мою накрыла колыбель,
кто разбудил меня, облёк в доспехи,
отправил в путь, и нет пути конца,
и сердца нет, а только ветер, эхо,
и дождь тревожит зеркало лица,
то искажая красоту, то снова
являя тайно, словно двойника,
и обнажая скрытую основу
любви и ревности, любви и языка.

Кто.

Кто.

Кто.

Прилетели гости.
На кухне хлеб. Не дрогнула рука.
Не чувствую ни зависти, ни злости.
Мне эта боль неведома пока.
Но я тебя узнала, птичка, призрак,
плечо-ключицы-шея-скулы-рот,
и, неужели, жизнь, сквозь эту призму
внезапно преломившись, пропадёт,
сквозь красоту пройдя, сквозь эту ласку,
омытая слезами, как водой,
и тень за ней скользнёт, и сразу ряской
затянет воздух тихий и пустой?..



***
Остановила маятник прибоя
и вижу небо дымно-голубое.
Скользит в воде живая нитка бус.
Я ничего на свете не боюсь.

Ещё под галькой прячутся окурки
и скрыт сухой травой велосипед,
ещё бегут по берегу фигурки
и не расползся, намокая, свет.
Ещё пишу и набело – успею.
Ещё никто не умер, не пропал,
и будет ночь – искать Кассиопею,
а нынче день – сквозь радужный опал.
Играет мир, цветёт, полупрозрачен.
Не происходит сдвига, нет конца,
а это значит… нет, уже не значит,
и кто-то машет вслед руками, плачет,
а на руках – чернила и пыльца.

Поставлен опыт. Опыт неудачен,
но мир опять цветёт, полупрозрачен,
а слов к нему уже не подобрать.



***
Кто-то смотрит, щурится слезливо.
Безобразен огненный закат.
Кто-то машет прошлому: "Счастливо!"
Выбирает книгу наугад.
Эта книга, выбранная слепо,
точно жизнь, прожитая нелепо.
Так и есть, дружочек, так и есть.
Пролистать назад не доведётся.
День закончен, полыхает солнце
и чернеет выгоревший лес.

Угольные иглы, пни и кочки.
Прорастает первым иван-чай.
Кости тела в облаке сорочки.
Разговора жёлтая свеча.
Долгой ночью видишь за границей
сна и яви таволги огни.
Короед с открывшейся страницы
по руке спускается. Моргни.
Если даже так не исчезает
текст, двоится, а слова – труха,
стань дождя холодными слезами
или чистым воздухом стиха.
Ты ли – ты? Никто не скажет внятно,
на ветру же слов не разберёшь.
На бумаге голубые пятна.
Это значит, ты – не ты, а дождь.
Это значит, с первого катрена –
переход к забвению, процесс
странного тревожного обмена,
и не будет никакого тлена,
только путь без света через лес.



***
Мы любим мир красивым, симметричным,
совсем простым. Вот полосы на платье,
вот переход через дорогу, вот
спираль судьбы и мнения чужого
водоворот.

Сковало вдруг дыхание, и кто-то,
как слово «астра», «астма» произносит,
и задыхайся, не успев до срока
ни распуститься, ни звездою стать,
а если бы — ad astra — мы и стали,
то только лишь терновыми кустами,
кровавыми пурпурными устами
и отражённым светом неживым.



***
Шевельнёшь рукою, открывая
белый шар слепящего огня,
поплывёт черта береговая,
растворятся звавшие меня.
Я спала в слоистом одеяле
тёплого течения, спала
в известковом розовом пенале –
белемнита мёртвая игла,
но когда светало и алело,
замирало море за чертой,
из своей травы окаменелой
выходили тени за водой.

Существа бесчисленные, кто вы,
если нет ни прошлого, ни слова,
чтобы вас на белый свет извлечь,
если сон проходит между делом,
и душа никак не может с телом
сочетаться, превратившись в речь.

Тихие подводные поминки,
причитаний бестелесных дрожь.
Кварцевые жёлтые песчинки
после сна в подол не соберёшь.
Между пальцев время прояснилось,
пустота безмерная приснилась,
и проснулась – тоже с пустотой.
Надо выйти и – до магазина,
но передо мною чёрно-синий
голос моря, словно смерч витой,
и уже совсем неразличимы
для меня два слова – «смерть» и «смерч».
В языке до срока без причины
безмятежно спит холодный меч
слов совпавших, и неважно, те ли
самые проходят сквозь меня.
Все они – бесчисленные тени
в невесомой раковине дня.

ещё!

@темы: современная русская поэзия, Мария Маркова